Гора родила мышь?
Или Мышь.)
Это я к тому, что несравнимы масштабы и деяния. Впрочем, зато я могу, как человек живой и интересующийся, пусть вскользь, историей (и собственной семьи, в частности), попробовать восстановить хоть какие-то связи - если не живые, то хоть в виде схемы. Потому что тот рисуночек, что переслали Маше ее дальние родственники с Кубани, конечно, документом может служить лишь условно. Зато стало чуть понятнее родство с черкасской родней, и почему (откуда) приходили на наш адрес красивые открытки.
И минимум о трех моих родичах можно прочитать на ВИКИ, правда, не слишком подробно.
А еще подумалось, что, по аналогии с базой Мемориал" есть, вероятно, и база по казачьему движению. Мне бы туда, в раздел войска Кубанского.
Академик Козин
Николай Ковалев
Борис Филистинский
Конечно,6 июня 1995 года реабилитирован Прокуратурой Санкт-Петербурга - но мне неизвестно больше никого, кто из моей родни сотрудничал с немцами. Все прочие были по другую сторону фронта, пусть и в плен попадал кое-кто, мой дед, к примеру.
"Вот так начнешь изучать фамильные портреты, и уверуешь в переселение душ"(с)
С другой стороны, не из блокадной семьи, но шире, из племени служивого казачества, рассеянного по миру, - вот так:
Слова “судьба” не обойти и когда вспоминаешь о Борисе Филиппове. Борис Филистинский (настоящая фамилия писателя) происходил из семьи царского офицера (его жизнь поместилась меж двух из многочисленных русских смут — 1905 и 1991 гг.). Неоднократные аресты по обвинению в контрреволюционной деятельности, в 1936-м — ГУЛАГ. Освободили в сорок первом, с “понижением в правах”. Так Филистинский оказался в Новгороде, а потом и на Западе. Где он и стал Филипповым, поселившись под этой фамилией в Америке: “Все мы писали под псевдонимами, — и эти псевдонимы не были чисто литературной уловкой. Нет, нас принуждала к ним горькая судьба бывших советских граждан, обреченных на выдачу по Ялтинскому соглашению”. Необычайно одаренный и столь же — трудолюбивый, Филиппов был не только прозаиком, но и поэтом, историком литературы, публицистом, редактором, профессором славистики. За долгую свою жизнь — восемьдесят шесть лет — он стал автором более тридцати книг повестей, рассказов, стихов, очерков (в России не издан до сих пор); писал скрипты для “Голоса Америки”, читал лекции, редактировал книги (Клюев, Волошин, Гумилев, Ахматова, Леонтьев, Розанов и др.). Проза его автобиографична — в ней лагеря и тюрьмы, этапы и Сибирь, Россия и Запад; в ней — судьба беженца второй эмиграции, потерянного в мире, “но не потерявшего высокое человеческое достоинство”, — так напишет Синкевич в очерке о Филиппове. А вот как — он сам: “Россия выплевывала потоки беглецов так равнодушно, как сплевывает подсолнухи баба...” — “жизнь... начала играть с нами в мяч...”. И в каком-то смысле он выиграл эту игру на проигрыш. “Он сделал больше, чем в состоянии сделать один человек”, — напишет Синкевич. Он сделал больше, чем в состоянии сделать человек вообще, — он выстоял.
http://magazines.russ.ru/znamia/2003/4/adamovich-pr.html
Он - выстоял, но ведь и мой род - тоже. Не потому ли он все же писал - сюда, в Ленинград? Чего-то не хватало там, в Америке? И - конверты приходили, по крайней мере, еще в 70-е.
Это я к тому, что несравнимы масштабы и деяния. Впрочем, зато я могу, как человек живой и интересующийся, пусть вскользь, историей (и собственной семьи, в частности), попробовать восстановить хоть какие-то связи - если не живые, то хоть в виде схемы. Потому что тот рисуночек, что переслали Маше ее дальние родственники с Кубани, конечно, документом может служить лишь условно. Зато стало чуть понятнее родство с черкасской родней, и почему (откуда) приходили на наш адрес красивые открытки.
И минимум о трех моих родичах можно прочитать на ВИКИ, правда, не слишком подробно.
А еще подумалось, что, по аналогии с базой Мемориал" есть, вероятно, и база по казачьему движению. Мне бы туда, в раздел войска Кубанского.
Академик Козин
Николай Ковалев
Борис Филистинский
Конечно,6 июня 1995 года реабилитирован Прокуратурой Санкт-Петербурга - но мне неизвестно больше никого, кто из моей родни сотрудничал с немцами. Все прочие были по другую сторону фронта, пусть и в плен попадал кое-кто, мой дед, к примеру.
"Вот так начнешь изучать фамильные портреты, и уверуешь в переселение душ"(с)
С другой стороны, не из блокадной семьи, но шире, из племени служивого казачества, рассеянного по миру, - вот так:
Слова “судьба” не обойти и когда вспоминаешь о Борисе Филиппове. Борис Филистинский (настоящая фамилия писателя) происходил из семьи царского офицера (его жизнь поместилась меж двух из многочисленных русских смут — 1905 и 1991 гг.). Неоднократные аресты по обвинению в контрреволюционной деятельности, в 1936-м — ГУЛАГ. Освободили в сорок первом, с “понижением в правах”. Так Филистинский оказался в Новгороде, а потом и на Западе. Где он и стал Филипповым, поселившись под этой фамилией в Америке: “Все мы писали под псевдонимами, — и эти псевдонимы не были чисто литературной уловкой. Нет, нас принуждала к ним горькая судьба бывших советских граждан, обреченных на выдачу по Ялтинскому соглашению”. Необычайно одаренный и столь же — трудолюбивый, Филиппов был не только прозаиком, но и поэтом, историком литературы, публицистом, редактором, профессором славистики. За долгую свою жизнь — восемьдесят шесть лет — он стал автором более тридцати книг повестей, рассказов, стихов, очерков (в России не издан до сих пор); писал скрипты для “Голоса Америки”, читал лекции, редактировал книги (Клюев, Волошин, Гумилев, Ахматова, Леонтьев, Розанов и др.). Проза его автобиографична — в ней лагеря и тюрьмы, этапы и Сибирь, Россия и Запад; в ней — судьба беженца второй эмиграции, потерянного в мире, “но не потерявшего высокое человеческое достоинство”, — так напишет Синкевич в очерке о Филиппове. А вот как — он сам: “Россия выплевывала потоки беглецов так равнодушно, как сплевывает подсолнухи баба...” — “жизнь... начала играть с нами в мяч...”. И в каком-то смысле он выиграл эту игру на проигрыш. “Он сделал больше, чем в состоянии сделать один человек”, — напишет Синкевич. Он сделал больше, чем в состоянии сделать человек вообще, — он выстоял.
http://magazines.russ.ru/znamia/2003/4/adamovich-pr.html
Он - выстоял, но ведь и мой род - тоже. Не потому ли он все же писал - сюда, в Ленинград? Чего-то не хватало там, в Америке? И - конверты приходили, по крайней мере, еще в 70-е.